Телевизор

В одном посёлке городского типа жил мальчик. Звали его Ценя.

Просит раз мать Ценю - сходи, сынок, за хлебом. "Не хочу, - он отвечает. Скучно на улице. Хочу в телевизор. Там увлекательно".

Взял деньги и в телевизор ушёл.

Глядь - стоит он в собственном дворе, только народу никого и тишина звенит. Сначала тишина, а потом зашумело сзади. Обернулся Ценя - бежит стая собак, со всего посёлка, полсотни, наверное, а за ними мужичок в пиджачке идёт, палкою погоняет. Лапами собаки будто в воздухе перебирают, и глаза у всех закрыты. Бегут, по сторонам не оглядываются, Ценю задевают, словно нет его. А один щеночек споткнулся о Ценин ботинок, закружился на месте, затявкал. Удивительный щеночек, красивый, с серебряной прямо шерстью.

Говорит Ценя мужичку в пиджачке: "Дядя, дяденька, отдай мне щеночка".

- Рад бы, да уж отдал всех. Теперь чужие они.

- Ну отдай, вон их у тебя сколько.

- Ни к чему тебе. Шёл за хлебом - так и иди!

И со всей силы палкою щеночку под бок врезал - чтоб к стае того прибить.

- Ах ты, живодёр!

Бросился Ценя на мужичка, отнял палку и об колено сломал.

Мужичок Ценю за шкирку схватил.

- Я хозяин тут! А ты мне палки ломать?!

И самого Ценю об колено перегнул.

Дальше погнал собак, а Ценя стоит, скрючившись пополам, и разогнуться не может.

Так и поковылял домой - носом в ноги, шажочек за шажочком.

Поковылял домой, а приковылял отчего-то на пустырь к гаражам.

Все гаражи закрыты наглухо, в одном только свет горит и дверца приоткрыта. Заглянул Ценя внутрь - машины там никакой нет, сидят три деда с бородами, молоко пьют. Один дед поднял голову и Ценю пальцем поманил.

- Заходи, - говорит, - пацан. Лечить тебя будем. Ты больной ведь?

Зашёл он, а три деда встали из-за стола, повалили Ценю на пол и ну валенками лупить. "Соблюдай порядок! - кричат, - Соблюдай порядок!" Долго лупили, так что всё внутри семь раз перевернулось и на место встало. Наконец Ценя вывернулся, вскочил, разогнулся вовсю и бегом на пустырь. А деды за ним.

У старого дуба почти нагнали. Ценя - на дерево. Сел на ветку, а деды старые, им наверх не забраться.

- Что ж, Ценя, ушёл ты, и ладно, - говорит один дед. Гуляй. Хлеб только возьми, а то как домой заявишься с пустыми руками.

Бросил Цене пакет, тот схватился за него обеими руками, и с дуба-т упал. Воткнулся в землю.

Очнулся - лежит он в коридоре, под турником, а пакет целлофановый на турнике болтается. Пополам висит: с одной стороны батон, с другой буханка.

И ни синяка не осталось. Только когда с турника падал, локоть себе ушиб.

Хлеб вкусный оказался. А в телевизор Ценя, понятно, не ходил с тех пор.

Боковая

В одном посёлке городского типа жила женщина-бухгалтер по фамилии Боковая.

Пошла как-то раз Боковая на станцию, для огорода семян купить. Там киоск был. Пришла, смотрит - а на площади перед станцией шатёр стоит, высотою с пятиэтажный дом. Кругом фургончики, на них клоуны нарисованы и акробатки в купальниках. Цирк-шапито, значит, приехал.

Захотелось Боковой цирковое представление посмотреть. "До седых волос, думает, дожила, а в цирке так и не бывала. Обидно". Подошла она к кассе, спрашивает - сколько билет стоит? Ей оттуда говорящая мартышка отвечает: "сто рублей". "Ох, ты, Господи, - вздыхает Боковая. - Я ж только сто рублей и взяла, на семена. Ну да ладно. Завтра займу на семена. Давайте уж билет".

Мартышка сто рублей забрала, билет выдала. "Только что началось", - говорит.

Заходит Боковая в цирк. По арене какой-то артист разговорного жанра кружит. В чёрном костюме, строгом таком, только ворот распахнут. Юмореску рассказывает - громко, да с ходу не поймёшь, о чём. А в зале народу полно, все смеются, руками машут и качаются в разные стороны от радости.

Села Боковая на откидной стульчик, а артист и говорит:

- А сейчас, дорогие мои, разрешите попросить на арену нашу новую сестру по фамилии Боковая! Она прочтёт нам стихотворение в прозе Тургенева "Русский язык".

Все захлопали, ногами застучали, на Боковую глядят и кричат "Просим-просим!"

Удивилась Боковая, испугалась даже. Но делать нечего, раз просят, надо прочесть. Вывел её артист на арену, в самую серединку поставил, а сам рядом присел на корточки.

"Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины..." - начала она было, да чувствует, все слова в горле вязнут, наизнанку выворачиваются и наружу вылезают непохожими на себя. Вроде, читает по-русски, а получается марсианское заклинание, не иначе. Сначала заклинание, а ближе к концу и вовсе хрюканье поросячье.

Кое-как дохрюкала Боковая, покраснела вся от стыда, хочет на свой откидной стульчик бежать - ан она уже на четырёх ногах стоит, копытцами перебирает, а артист ей щетинку гладит и пятачок ласково теребит.

Публика от счастья совсем зашлась; одна девочка тоже на четвереньки соскочила, завыла по-щенячьи, а плешивый мужичок в мохеровом свитере схватился за канат и давай летать поперёк купола.

Боковой-то всего этого не увидеть, конечно, у свиньи рыло в землю тычется. Да её артист на руки взял, шебуршит руками по спинке.

И всё веселее кругом, всё веселее, уж, кажется, и не остановится никогда это веселье.

Вдруг лев на арену выходит. Рычит, оскалился недовольно. Видно, разбудили его. Тут все присмирели. А артист улыбается, кланяется публике:

- Ах, да, я и забыл. Простите великодушно, братья и сёстры. В первый и последний раз перед вами - смертельный номер. Дрессировщик, пожирающий льва!

Подошёл ко льву, поклонился на четыре стороны, заклинание сказал - "гоп-стоп-пней-шабатникабла!", положил голову в львиную пасть. А тот его взял и съел.

Поморщился слегка, но съел.

А как выплюнул - стены у шапито обвалились, вагончики ветром унесло в небо, и публика разом испарилась куда-то.

Осталась на площади Боковая в свинском виде, а более ни души.

Ещё полтора месяца она по посёлку свиньёй скиталась, от бомжей и собак пряталась.

А через полтора месяца в посёлок Татьяна Буланова приехала. Боковая уж так любила её - просочилась в ДК на концерт. И как запела Буланова про ясный мой свет, как зарыдала Боковая своими поросячьими слезами, так обратно образ человеческий и приняла.

Но с огородом в том году опоздала.

Золотой петушок

Жил человек в городе. Богатый, да больной.

Уже и не работал на своё богатство. Деньги в банке держал и процентом кормился.

Вот совсем ему плохо стало. Ноги отнялись, руки скрючились. "Помру сейчас" - думает.

Тут является ему Николай Чудотворец и говорит: "Завтра с утра иди в деревню. Живут там три брата с матерью. Выпроси мать у братьев, посели к себе и ухаживай. Может, и здоровья прибудет".

Утром проснулся человек - вроде, отпустило малость. Ходить можно.

Отправился в деревню.

Пришёл. Видит, у самого леса трёхэтажный дом стоит. Первый этаж мраморный, второй гранитный, третий кирпичный. И крыша остренькая, со шпилем. А рядом конура - не конура, так, сарайчик дощатый, окно в решёточку.

Входит человек в дом - на первом этаже старший брат с женою сидят, борщ из хрустальных тарелок хлебают.

Поднимается на второй этаж - там средний брат с женою сидят, вино из разноцветных бутылок пьют.

Поднимается на третий этаж - там младший брат, холостой, сидит, курит, изо рта дымом фигуры выпускает. То зайца, то белочку.

Спустился человек вниз, говорит старшему брату.

- Здравствуй, хозяин. А не живёт ли с тобою старушка какая?

- Как же нет? - отвечает старший брат. - Мать живёт. У ней дом свой деревянный рядом.

Выходят на крыльцо - а у сарая на брёвнышке бабушка сидит в лохмотьях и тюрю из тазика ест.

- Отдай мне её, - просит человек. - Я её кормить буду.

- Отдать не отдам, - отвечает старший брат. - Живая душа всё ж таки, не мешок картошки. А за деньги продам, пожалуй.

- А много ли стоит она?

- Триста рублей дашь - мать твоя. Я на шпиль давно хотел петушка золотого прицепить. Вот, повешу.

Человек дал старшему брату триста рублей и старушку в город увёз.

Домой привёл, одел в чистое и пёстренькое, накормил рыбною котлеткой, кашей с маслом, определил комнату, кровать с периной.

- Будешь, - спрашивает, - жить тут?

- Буду, конечно, добрый человек! Жить буду, Бога за тебя буду каждый день молить, одежду тебе чинить, дом убирать!

- Одежду чинить и дом убирать - для этого другие люди есть. А ты живи да кушай.

Семь лет жила при нём старушка, семь лет молилась в своей комнатке, по вечерам только выходила голубям булочку покрошить. Совсем человек здоровый стал. Ходит, радуется, разве только стареет, насколько положено.

Вот, заскучала старушка по деревне. Дети там, всё-таки. Может, и внуков ей родили. Попросилась - отпусти, мол, на недельку.
А он отпускать боится. Вдруг, думает, разжалобится старушка, останется с сыновьями.

Поехали вместе.

Приезжают в деревню. Глядь, дома трёхэтажного нету. На том месте, где дом стоял - яма, в яме болотная жижа пузырится, а по-над жижей золотой петушок туда-сюда скачет без толку и квакает по-лягушачьи.

Поплакала старушка, поплакала, и поехали они обратно в город - жизнь доживать.