На улице Первомайской в пятом подъезде шестнадцатого дома с незапамятных времен живет призрак. К нему привыкли: он никого не пугает, появляется в определенные часы и, может быть, лишь непредупрежденные, случайно оказавшиеся в этом подъезде, могут сильно удивиться. Журналистов тут не было. Говорят, призрак и при жизни ненавидел журналистов и вел с ними отчаянную борьбу.

Зовут его Вова. Он редко с кем разговаривает.

Раз или два в неделю Вова ни с того ни с сего материализуется на площадке верхнего, пятого этажа, после чего начинает свое обыкновенное и повторяющееся призрачное действо. Сначала Вова рассеянно ходит по кругу  и нервно курит мальборо красные. Но иногда у него из карманов торчат золотые явы, чаще всего в полнолуния.

Вот он подергает лестницу, ведущую на чердак, сморщится весь в каком-то недовольствии и спустится к окну, чтобы плюнуть в пепельницу (даже если ее убрали) и поглядеть в малиновое московское небо. Здесь он достает призрачный мобильный телефон и начинает набирать какое-нибудь сообщение своей возлюбленной, которая наверняка так же, как и он умерла давным-давно; так, что и не помнит больше никто. Видимо, в отношениях у них происходит нечто неудачное, и Вова недоволен еще больше; становится совсем понурый и прозрачный и начинает спускаться вниз. Он идет грузно, иногда чихает, разглядывает стены и каждый раз внимательным взглядом изучает лестничные пролеты. С виду он, если бы был живой, вызывал бы наверняка положительные чувства. Правда, прическа его слегка потрепана, да цвет кожи бледноват; а так большие теплые глаза, высокий лоб, почти квадратные, но гибкие плечи могли бы свести с ума не одну романтическую девицу.

Подходя к первому этажу, Вова берется за сердце и громко охает. Его призрачный ох разносится по подъезду колокольным отзвуком и содержит в себе немало страданий, переживания и загробной философии.

Вова нажимает на кнопку домофона и отворяет железную дверь, затем почти наполовину высовывается на улицу, пытается отыскать глазами что-то или кого-то, но, вероятно, у него ничего не выходит, он снова довольно скорбно вздыхает и закрывает дверь. На улицу он все равно не выйдет – он носит тапочки, красные с мягкой шерсткой. Быстрыми шагами Вова поднимается, на ходу закуривая еще одну сигарету, порою плачет, по воскресеньям матерится, а в полнолуние гремит ключами, водя их по стенам и оставляя длинные корявые следы. На пятом этаже он, выбрасывая окурок, исчезает, чтобы появиться вновь в следующую ночь.

Никто не знает причину его смерти. Старожилы уверены, что его придавило входною железной дверью, но они всего выжили из ума, эти старожилы. Кто-то предполагает безответную любовь. Но что сподвигает Вову на регулярный ритуал? Кого высматривает он на темной улице? Как будто ждет кого-то, хоть и безутешно; однако, все это лишь догадки.

Первая его сигарета непонятно куда девается, наверно, нервничая, он скуривает ее всю, вместе с фильтром. Зато вторую, недокуренную до половины, часто подбирают маленькие дети и затем отмечают, что она ничем не отличается от настоящих, непризрачных; даже наоборот: и вкус крепче, приятнее и дыма как-то меньше, отчего, как выражаются дети, «и родители не палят».

Однажды Никифор Андреич, учитель математики, с третьего этажа вздумал поговорить с Вовой. Он считал себя подготовленным к подобному, так как выписывал журнал об нло и по вечерам надушив квартиру благовоньями занимался медитацией.

Весь подъезд (и не только же подъезд) затаенно следил за их беседой, прижавшись ушами к плоскостям своих дверей.

Они разговаривали около получаса возле окна. Вова рассказывал о красоте и необычности неба, а Никифор Андреич все пытался дознаться у него о сущности загробного мира.
- ... Потом, оно как бы опускается вниз, это большое и розовое, пухлое, стрекозиное, - объяснял Вова, плавно жестикулируя призрачными руками, на которых уместились прекрасные пальцы пианиста. – Упадет как бы в воду, булькнет, исчезнет; а мириады звезд захохочут, будто на пире, вздохнут, вытянутся, заалеют...

- Скажите, - говорил Никифор Андреич важным, загробным голосом. – Есть ли Бог? И есть ли рай и всепрощение?

Но Вова не замечал таких нескромных вопросов и продолжал о своем.

- Расходятся рябью пушистой, и становится ясно: вот они паутиночки, вот они милые, куришь им в морду, а они всяко цветут, все нипочем...

- Простите, - перебивал Никифор Андреич. – Но скажите, пожалуйста... человечество обязано знать. В чем смысл жизни? Скажите же, с вашей мертвой вышки это должно быть виднее!

Вова снова хмурился, серел и становился прозрачнее.

- Вы простите, - говорил он и поглядывал на часы. – Мне уже пора; может быть, все не так уж плохо и я наконец...

Он не договаривал и уже несся, скользя, по всем лестничным пролетами, навстречу своему домофону.

- Вы извините, но меня сейчас нечто другое волнует... – кричал он снизу в свое оправдание.

- Его волнует другое! – раздраженно восклицал Никифор Андреич. – Вы только посмотрите! Он умер и... и его волнует другое! Ладно, если бы обыкновенного гражданина не волновало, да кабы если бы он жив был, кабы глупенький, да ничего не познавший... ишь, - и возвращался в свою квартиру и пыхтел под нос. – Другое...

Затем все повторялось как раньше.

Никифор Андреич больше не пытался с Вовой разговаривать. Он записал голос призрака на диктофон, что тайно припрятал в своем парадном пиджаке. Он прослушивал короткую беседу, запершись у себя дома и окружив себя журналами нло.

Говорят, он потом куда-то уехал и совсем пропал.