Я не писал вот уже около полугода. Хотя и обещал, хотя и ожидаемы мои строки, пусть немногими, но ожидаемы, особенно мною самим.

За это время случалось со мной пару вдохновенных порывов, и писал я часами напролет. Таким вот образом появились на моем компьютере файлы "Государственный интерес" и "Тартус" и так и висят, немым укором маяча перед глазами. Есть еще множество идей, множество начатых работ, которые, я верю, ждут своего часа быть дописанными.

Так случилось, что ко мне в руки попало редкое вино "Совиньен Бланк" 2004 года, бутыль которого я к 5 утра (нынешнее время) уже успел ополовинить. Я подготовил его для себя, предчувствуя бессонную ночь, охладил в морозильной камере, достав из дорожной сумки.

И вот она передо мной - незамысловатая бутылка и стакан тут же - при ней, наполовину наполненный, хотя настолько же и опустошенный. Запретные пары в моем организме, просыпающийся город, подходящая к нынешнему моему состоянию музыка и вот они строки полились одна за одной, как я и мечтал в первых строчках наконец проданного романа.

Меня давно преследует одна история, которой, я ловя момент, спешу с вами поделиться.

Это был один из двух как две капли воды похожих друг на друга выходных дней. Мы с отцом сидели за стеклянным столом на кухне нашей московской квартиры. Неизвестно какими силами движимый, он, обычно закрытый даже для родных начал вдруг рассказывать давнишнюю историю:

- Я смутно помню его - ведь я был тогда еще совсем маленьким...

Я понимал, что отец рассказывал мне это не просто как сыну, он откровенничал со мной как с писателем о успехах которого к тому моменту был уже наслышан, и понимание этого факта мне тогда, помню, сильно льстило.

- Я сидел на тахтушке, а он спиной ко мне, весь изогнувшийся, - отец наглядно демонстрирует согнувшееся тело и сцепляет в узел кисти рук перед собой, - и смотрел в костер печи старого дома.

- А как его звали? - интересуюсь я.

- Тимур. Тимур Арманов - мой старший брат. Ему тогда было лет 18, а мне наверное года 3. Я помню ту печаль, которая опустилась на нашу семью, когда его не стало.

"Надо же, - думаю я, - мой отец обычно не использует таких сильных слов, как "печаль", лексикон его обычно ограничен словами, вуалирующими истинные его чувства, старого военного переживания, и от этого наблюдения, я стал прислушиваться к его истории еще внимательнее прежнего".

- Он родился еще в Казахстане, хотя... Точно не знаю - тема высылки была закрыта в нашей семье и никогда не обсуждалась. Сколько было братьев-сестер, кто умер там, кто родился, я не мог спросить у Мамов...

"Мамов" - так он и все мы называли его, моего отца маму, мою бабушку. Он на протяжении всей своей жизни, скитаний своих двадцатипятилетних невидимыми узами был привязан к ней, хотя в любви к ней сыновней, никогда, до самой ее смерти, по кавказским обычаям, не мог признаться. Да и нужны ли были эти, пусть не пустые, но все же слова - беспомощное сотрясание воздуха?!

Она давно умерла, наша Мамов, после длительной болезни. Я отчетливо помню тот день - было что-то около трех дня, и отец забрал меня с каких-то занятий, а когда мы с ним уже спускались по серым ступенькам в раскрытую пасть одной из станций метро, телефон его заверещал, неся недобрую весть.

Он был готов к этому - к смерти своей матери, насколько к этому вообще можно быть готовым. Он ездил к ней, когда она уже тяжело болела (за месяц или полтора до ее смерти), и она, уже ослепшая говорила ему: "Купи тому парню тарашку" и по памяти давала координаты места на базаре, где нужно было эту самую тарашку приобрести.

- Какому парню? - вопрошал отец.

- Артуру, - поясняла Мамов.

Сидя на тахтамете в том самом старом доме за две тысячи километров, она помнила обо мне, о том, что некогда я был страстным поклонником тарашки...

На минуту-две, мир вокруг отца превратился в жидкую жижу - движения стали неосознанными, время остановилось. Я и сам попал тогда под влияние его настроения, мне даже, кажется, на время передалась его ставшая мягкой и неуверенной, словно у слепого котенка, походка...

- А что с ним случилось? - я не на шутку встревожен историей Тимура Арманова - смерти в раннем возрасте и вообще смерти, постигшие человека до достижения классического пенсионного возраста, если не сказать, что волновали, то по крайней мере интересовали меня.

- Он работал где-то... Я мало знаю об этом, - предупредил отец, отрываясь от своего обеда, - по-моему шпалы грузил куда-то. И надорвался...

Солнца еще нет, но небо осветлилось - от темных тонов, в рабство которых оно попало на несколько часов этой летней ночи, перешло к бело-серым и на проспекте, на который глядят мои окна почти нет машин, только редкий ворон пролетит и примостится на крыше соседней пятиэтажки...

В выдвижном ящичке стола пачка "зеленых" - деньги на поездку в столь далекую, но уже доступную Америку, через четыре дня я уже там - за океаном буду поглаживать свою колючую с рыжеватыми проблесками бороду, и кто знает, писать о своих переживаниях.

- Надорвался, но сказать, естественно, никому не сказал... - продолжал отец.

Сколько их было? Никто не скажет точно - 15 или 17 или и вовсе 13 - братьев и сестер, детей Мамов. Высылка, казахская степь, недоступные нам переживания, страсти и смерти, возвращение на Родину.

Даже мой отец, вырвавшийся из предписанной ему судьбой среды не знал наверняка, сколько он имел братьев и сестер, сколько из них погибло еще до дня его рождения.

- Конечно! Ведь признаться - значит объявить всем, что ты не мужчина, слабость свою показать!

Я - сын других культур, превозносил такие, казалось еще средневековые, но все же колоссально, недоступные ныне, мужественные поступки и был не на шутку заинтересован судьбой своего юного дяди.

- Он ходил вот так, - отец зажимал живот рукой, сверяясь со своими детскими воспоминаниями, - Я помню, как он шел домой... Зима, заснеженные дороги села, и вот на одной из них он - в своем бессменном пальто, зажав живот рукой. Потом эта сцена у печки, с грустным взглядом, направленным в сторону согревающего пламени. И я тут же - за его спиной - на тахтамете, ребенок еще, гляжу на него удивленный и заинтересованный. Он повернулся ко мне и приласкал... - кажется, в глазах отца появилась блестящая пленка, - а потом Тимур умер. Всеобщее горе, садага. Я не был на кладбище, но смутно помню тот траур, что был в доме. И его игру со мной. Отвлекшись от костра в печи старого дома, говорил о чем-то, приласкал... - он снова и снова прокручивал в памяти этот момент - единственную связь с таким близким, но все же незнакомым человеком.

Я сдерживался, чтобы самому не расплакаться. Казалось, что я потерял близкого друга, понимавшего меня с полуслова. И теперь, когда я пишу эти строки в безразличное московское утро, слезы стекают по моим щекам, и откуда-то сверху, из серости недоступных нам глубин смотрит на меня наш Тимур Арманов, этот восемнадцатилетний парень и дает мне силы.

В динамиках компьютера Константин Никольский поет:

"А может быть разбить окно и окунуться в мир иной,

Где солнечный рисуя свет живет художник и поэт".

И я знаю, хоть немного я прожил и не сказать, чтобы через многое прошел, но в мире ином ждут они меня - Тимур, мой юный дядя, Рустам и многие другие - люди, понимавшие меня лучше ныне живущих, пусть первого я и не знал в своей земной жизни вовсе.

2009