*    *    *

Задевая  кончиком  взгляда,

затеваешь  бурю  в  стакане.

Ты  пришёл  из  ада  на  ладан.

Ты  уйдёшь  обратно, и  канет

канитель  каникул, концертов,

каруселей, капризов, красок…

Ты  пришёл, как  приходят  в  церковь

устроители светских  празднеств.

Ты  уйдёшь, но  оставишь  карты,

чтобы  я, не  стесняясь  Бога,

нагадала  тебе  Икара,

и  агонии, и  дороги.

Ты  пришёл  и  уйдёшь  внезапно,

только  буря  в  стакане  грозно 

поднимается. Счастье  залпом 

выпиваю, пока  не  поздно.

Ты  пришёл, кипятками  взглядов

полосуя  меня  бессчётно.

Ты – уходишь… Какого  ляда?

А  точнее,   какого  чёрта?

SMSка

Уверенно  и  резко,

цепляясь  за  верхушки,

сгибаешь…   SMSку

прошу, как  побирушка.

А  ты, имея  совесть,

разок  послал  бы  первым.

Я  что, не  беспокоюсь,

растрачивая  нервы,

которых  в  организме

как  кот  наплакал? Впрочем

от  садомазохизма

мы  вдоволь  похохочем.

А  как  назвать  иначе

такие  заморочки?

Ещё  от  них  я  плачу.

Но  только  в  одиночку.

*    *    *

Лечу  мороженым 

больное  горлышко,

а  если  пью  чего,

гляжу  на  донышко.

Алкоголичная

да  похотливая,

не  угостишь  меня

компотом  сливовым?

Не  угостишь  меня,

судьба-мошенница?

Тебе  до  истины,

как  мне  до  «женится»,

тебе  до  Господа,

как  мне  до  истины:

за что  ниспослан  Им 

такой  единственный?

*    *    *

Оперировать  снова – чур  меня!

Ибо  сердце  пока  что  живо,

ибо  я  тебе  не  божилась,

что  отныне  оно  бесчувственно.

Было  дело,  любовь  привиделась.

То  гормоны, больное  эго

и  привязанность – до побега

из  бессмысленности  в  зависимость.

И  спасибо  за  вдохновение,

возбуждение  эпицентра,

отвечающего  за  цену

удовольствий. Твоя  же  ветреность

научила  меня  терпению,

всепрощению, пониманию,

афишированию не  мании,

а  чего-либо  постепенного.

Я  всего  лишь  хотела  выяснить,

неужели  конец  полётам,

и  осталось  глотать  колёса,

будто  тело  почти  на  выносе.

И спасали  меня  не  медики,

не  поэзия  и  не  клубы.

Просто  с  теми, кто  слишком  любит,

умирала  я  слишком  медленно.

Приезжаешь?  Мне  фиолетово.

Не  расстроятся  инструменты,

если  дело  дойдёт  до  смерти –

лишь  бы  я  не  дошла  до  этого…

*    *    *

Предать  бы  анафеме,

послать  бы  в  эпифору –

до  самой  анафоры

достали  эпитеты

«любимый»,  «единственный»,

«желанный»,  «скучаемый».

Стреляю – не  выстрелю,

мандраж  приключается.

Засел  на  секвойе,

плюёшь  на  эпитеты

процеженной  кровью

моей,  что  не  выпил  ты

на   том    чаепитии

с  дружками  из  мафии…

Послать  бы  в  эпифору,

предать  бы  анафеме…

*    *    *

И  вновь  пришёл, увидел, захотел.

Другое  дело, что  во  мне  рассмотришь,

на  дне  сердечной  камеры (каморки)

под  грудой  всякой  рухляди  и  тел…

Деление  на  плоть  и  дух – твоё.

Другое  дело, стать  обычной  тёлкой,

со  специями – гримом – на  «пятёрку»

состряпанной. Но  ты  не  прожуёшь

прощание – прощение – отъезд

под  утро  к  одинокому  гурману,

который  всю  оближет,  и  обманет,

и, знать  не  зная  как, возьмёт  и  съест

надкостницу  адамова  ребра –

когда-то на заказ меня лепил Он,

ведь  ты  предпочитал  закуски  к  пиву

из  свежеприготовленных  как  раз…

И  вновь  пришёл, увидел, захотел.

Заметь, я  ничего  не  предлагала,

поскольку  от  природы  моногамна,

а  ты  сменил  на  логово  постель.

И  вновь  пришёл, увидел, захотел…

        *    *    *
Тебя мне опять мой бес
в ребро пропиарил…
           И. Амирова

Счастье, иди ты лесом,

коли не вышло рылом!

Ящик, Пандорой вскрытый,

в тысячу раз прелестней!

Счастье, иди ты в баню –

чистить чернила с пальцев.

Память моя попалась

в лапы твои кабаньи.

Счастье, постой! Почём ты?

Чёрт – неплохой пиарщик!

– Ценник уже зачёркнут.

Может, сыграем в ящик?

           *    *    *

Ты есть. Остальное слепо.

Во тьме - ни добра, ни истины.

Ты есть. Остальное - слепок

блаженства с одним-единственным.

ЭХО

К  чёрту…

Погано  что-то…

Странно,

Он  вроде  любит…

Люди

не  ценят  счастья…

Часто

кляну  разлуку…

Звуки

виолончели

грели

меня  когда-то…

Даты

разбить  о  стены

сцены,

где  станет  память

ставить

не  оперетту – 

лето,

любовь  и  слёзы…

Поздно,

она  распята…

Пятна

вчерашней  крови…

Снова

ты  вышел  первым…

Нервы

порву  на  клочья

ночью…

Живи  как  можешь…

Впрочем,

Ты  мой 

от  Бога…

*    *    *

Флирт, и  лифт, и  поцелуи

на  шестнадцатом  и  выше,

и  прогулки  по  залунью,

начинавшиеся  с  крыши,

и  пионы  с  чьей-то  грядки,

за  которые  попало,

и  питбуль, решивший  рявкнуть 

на  гуляющих  по  парам,

и  свистящий  в  сердце  пулей

стыд,  что  сердце-то – в  гармошку,

и  спасенье  от  питбуля,

что  нашла  в  твоей  ладошке

я, влюблённая, как  кошка

с  неизвестной  родословной…

А  теперь  кричишь  в  окошко:

«Разве  можно  рвать  пионы?!»

СТАРЫЙ  НОВЫЙ  ГОД

Тринадцать  дней, а  помню  как  вчера

перчатки  с  прошлогодней  распродажи,

моё  «не  пообщались  толком  даже»,

твоё  «звонят  приятели – пора».

Тринадцать  дней  жила  в  небытие,

и  снилась  рассечённая  бутылка,

и  пальцы  на  остриженном  затылке,

и  другу  адресованное  «yes!»,

и  руки, уползающие  вниз

и  медленная  песня  в  три  аккорда,

и  взгляд  мой, осаждающий  и  гордый,

и  долгое  подружкино  «Вернись!»

Тринадцать  дней – и  снова  полумрак

такси, в  котором  нет  уже  перчаток,

твоё  «а  почему  бы  не  встречаться»…

Но  мне  звонят  родители.   Пора.