 |
* * *
Ангелы мои полетят с тобой - туда, где боль,
полетят с тобой, туда, где огонь и дым,
прочитай меня - возможно, это пароль,
чтоб остаться живым.
Ангелы мои полетят с тобой - туда, где бой,
белые крыла, длинные тела, микоян-сухой,
над колонной мотопехоты увидишь их,
пёсьи морды и мётлы ангелов моих.
И прославишь Господа языком
автоматных ос - так же как и мы,
ибо на войне ни о чём таком,
кроме как взывая к Нему из тьмы.
* * *
Быть зародышем гения - это удел немого
нищего и бродяги - окрик городового
застаёт его пьяным и полным смрада
в хризантемах райского сада.
Быть достойным эпохи - большое свинство,
если эта эпоха полна единства
стада или казармы, несовершенных рыл,
а не тех, кого ты любил.
И если ты русофил - не стоит ходить к русофилам,
глотать с ними чай или водку, махать кадилом
любви к простому народу, потому что черёд народа
возлюбить самого себя - в этом его свобода.
Быть зародышем гения можно лишь неприлюдно,
потому что в такой голове всё происходит трудно,
в том числе рождается мысль: на решётке райского сада
пьяный дервиш сидит, не жалея тощего зада,
тысячу лет болтая босой ногой,
а под ним ещё скачет потный городовой,
и в руках у бродяги плоды, золотые на вид...
Вечная молодость. Яблоки Гесперид.
* * *
Я закрываю глаза и вижу дыма клубы -
это горит тоска, и ты прав, Винсент,
она сильней человека, она сильнее судьбы,
она причина всего, особенно в тот момент,
когда решение принято, и пуля уже летит,
схлопывая пространство воронов и жнецов,
когда остаётся подумать, что ты убит,
но прорвал осады кольцо.
Как ты стал похож,
стал похож
на старую мать,
старую мать,
и черты отца,
черты отца
проявились в способности умирать,
не отказываясь от лица.
И твоё наследство - картофель, огонь и хлеб
продают по цене чудес, по цене чудес.
Мир всё так же нелеп, всё так же нелеп, Винсент,
но мне нравится быть здесь.
Мир ещё предлагает мне мёртвое ни-че-го,
на углу продают вино, в подворотне опий-сырец,
и я без ума от боли, я вообще без ума от того,
что мне нравится быть здесь.
И я закрываю глаза, и гортанью слепого Пью
солнечный ветер долго и жадно пью,
и вижу свой остров сокровищ среди синевы
белый, как трепетанье крыльев полярной совы.
* * *
Это только прошлое, Пэм, и прошло давно,
нету больше города N, где идёт кино
бельмондо-габен, и в буфете за четвертак
продают коньяк.
Это только прошлое, Пэм, ведь оно прошло,
мама в световом столпе, от неё тепло,
много разных вывесок по слогам в шесть лет,
нету больше Фигельской там, где лежит мой дед.
Это только музыка, Пэм, чтобы встать с колен,
ветер над Москвой гонит ледяную крупу,
вот земле сырой дань отдам совсем
и сбегу к тебе в Малибу.
Там, где алиллуйя, и нет опоры ни в чём,
кроме поцелуя, целуй меня горячо,
сорок дней спустя в киношке города N,
в губы из дождя, Пэм.
* * *
Свет погас, когда ты умерла.
Почему-то погас свет.
Вот и всё. Теперь ты - была.
Суета, конешно, сует.
Свет погас, задрожали огни
и рассыпались вдалеке.
Я шептал: "спаси-сохрани",
ты плыла по чёрной реке,
перевозчик взял с тебя фунт
окончательного тепла,
твоё тело зарыли в грунт,
разровняли его дотла.
Разровняли тебя дотла.
И волос не оставили прядь.
Вот и всё. Такие дела.
Моя очередь умирать.
* * *
Памяти Герды, драгоценные руки которой
уже никогда не исправят мою тоску,
посвящаются эти дома и безучастный город,
случившийся на веку.
Памяти Герды, сквозь которую падает время
тихо, как будто герань прорастает проём окна,
посвящаются эти слова, и, наравне со всеми,
хлеб и рюмка вина.
И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,
теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,
Снежная Королева взмахивает рукою,
и начинается снег, колючий, как чертополох...
* * *
Не остаётся, любимая, не остаётся,
всё, что творилось, всё, что творится под солнцем,
всё исчезает - как-то объёмно и сразу,
только печаль вытекает из полости глаза,
только горят, словно угли, азийские маки,
время твоё, уплотняясь, становится взрослым,
рыкает полночь, и ты просыпаешься в страхе,
что всё, что ты сделал - ты сделал напрасно и поздно.
Того и гляди начнётся твоё бессмертье,
того и гляди повьют народной любовью
вшивую голову и - пустят гулять в Интернете
в облегчённом виде, манкируя плотью и кровью
* * *
Поцелуй меня глубоко, без тебя я брение, пыль,
снег пуховым платком накрывает реку Итиль,
проще пареной репы я был, ты была сложна,
как глоток вина.
Между леммингов, рвущих к морю, лишь ты одна
была равна мне по горю, была равна
по составу крови, по духу была родня,
поцелуй меня.
Поцелуй меня навсегда, погрузи малиновый рот
в ледяные губы, как будто в жидкий азот,
я твой взгляд ловил, я с ладони твоей пил,
я тебя любил.
Моль и ржа поедают Айвенго, пуста сума,
чудо-брони цвета маренго крошит зима,
он уже не вернётся, в сердце куском слюды -
ты.
* * *
Когда шторм превратит в руины Чёрное море
и небо увязнет в пене на стыке царств
земли и воды - я прибегну к мёртвым героям -
лучшему из лекарств.
Поле битвы условно - поля наследуют грифы,
но осколков античного фриза коснусь рукой,
и услышу дыхание Асия и лапифа,
и их победу над болью, и их покой.
И свеченье фотона, мой друг, одного фотона,
обозначит нашу любовь на куске фронтона,
на плече лапифа, на стёртом "Аня плюс Дима",
для другого мира вообще, для другого Рима.
* * *
Идейный наёмник, джинго, седьмая вода
на киселе войны, переплюхав своих солдат
на семнадцать лет, я вообще не чувствую боли,
только твою - иногда.
Я придумаю сказку о серых дельфинах в небе,
я придумаю сказку о златокудром Фебе,
и когда ты заплачешь, Мария, вскочив на грабли,
мы приложим к ушибу волшебное "крибли, крабли..."
И будет умеренно долгим проведённое нами лето
где-то на средней Волге, где-то в пределах света,
там, где память о смерти уже надо мной не властна,
потому что мне нужно для тебя придумывать сказки.
Потому что мне нужно для тебя придумывать веру,
жизнь мою и любовь, потому что лиллибулеро
отрывается чайкой от своей тоски беспредельной,
и кружит над тобой,
и становится колыбельной.
* * *
Не рыдай мене, мати, нигде не зряще,
не ищи меня в мусоре давней сечи,
я и сам тебя помню иной - летящей,
а не то чтобы плат роковой на плечи.
Я и сам тебя помню на ланах детства,
поцелуй же меня - я пришёл из школы,
но к губам моим пристаёт железо,
пристаёт железо, как в лютый холод.
Я гляжу в окно на простор осенний,
как на крест прибита пустая рама,
вот он - чёрный портал спасенья,
и его не смоешь со стёкол, мама.
Ты прости, что сын оказался шляпой,
ничего не достиг и не стал опорой.
Вот закрою глаза - и опустится рампа,
и навстречу мне грянут белые горы.
* * *
На контурных картах Фландрии есть райское место одно:
там Хендрике входит в реку и Саския пьёт вино,
и Грета читает письмо в льняных потоках огня -
на контурных картах Фландрии не сыщете вы меня.
Не ищите меня и здесь, где на раз-два-три
начинается снег - и тихо идёт внутри
анфилады комнат, в которых так мало света
и запах лета.
Не ищите меня нигде - ничего, что было бы мной
не найдёте вы - только перед грозой,
над сухим большаком, над пылью, жёлтой, как желчь,
закружит смерч.
И как ящик водки в Кабуле - последний фарт,
и как время полёта пули - последний вздох,
так и стихи мои - не золотой стандарт,
но стальной костыль в сочленении двух эпох.
* * *
Я исчезаю, и время течёт обратно,
и приносит меня к руинам южного сада,
и надо мной вырастает ветка граната,
кисть винограда.
Я исчезаю, исчезаю из жизни приватной
чтобы явиться пением подноготным
яблони белой в утренней мгле необъятной,
бесповоротной.
И не будет больше ни одного аккорда,
только вечная жизнь - безраздельно, одним куском.
Налетающий на валы - затихающий рёв Норда,
ничего общего с языком.
* * *
Вырасти реликтовый свет
как сад,
собери алмазный ранет
Плеяд.
Выплесни созвездие Рыб
в подол,
выбери из звёздной икры
обол.
Восприми железо во рту
как хлеб,
а потом уж входи к Христу
в вертеп.
* * *
Я скорее огонь, чем воздух, скорее морок,
чем доступный смысл, я скорее холод и ворог,
чем тепло и защита, я скорее сомненье, чем вера
в то, что божественна даль, я твоя печаль без примера.
Твоя печаль.
Я твой минувший город. Его квадрига
уже покидает арену. И возница, охрипнув от крика,
молча к тебе обернулся, и ты
узнаёшь в нём свои черты.
Я твоя чистая нота, твоё скрипичное скерцо,
летящее над полями, в которых ты вечно забыт,
я твой весёлый голос, лишённый смерти.
Речь твоего поколенья, которая не смердит
|
