В части света

В части света, где величину зрачка

расширяет, толкаясь, как аскарида в брюхе,

река, в бетонные берега

застегнутая, сережкой в ухе

моста. Со скоростью ледника

ползущего здесь сносит крыши.

Острых предметов просит рука,

и кошек, скалясь, сжирают мыши

в парадных. Голод режет бока,

а душу взрезают крики гармони!

Но здесь, как везде, есть облака

и нагота чьей-то теплой ладони.

Танец белой ночи

Голова гудит. Эхо тянет к ней толстые руки.

Взгляд, сорвавшись с карниза, не просит изгибов рода.

Зрачок ночи светлеет, поддавшись северной скуке,

Как брюнетка, от нечего делать, перекиси водорода.

Ночь бела, говорят. И, наверное, в сером платье,

В танце прячет бюстгальтером туч заблудшие тени.

Ночь жирна - телесами туманов давит к кровати,

Заставляя конечности ныть в дурманящей лени.

По две тени встают от горячего чаем фарфора,

Утверждая в царстве бактерий синхрона логос.

Как в забытой банке варенья, в ушах микрофлора

Дней, да сорвавшийся, шепчущий рифмами голос.

Голова болит. Будто болью дробя неизбежность

На десятки, сотни, тумэны и ценники Гуччи.

Потом липким смывая со лба к цвету серому нежность

И внезапный порыв пасть к ногам белой, пляшущей ночи.

Слова

Бегут слова через дни, я за ними бегу,

Как ребенок за кошкой чрез анфиладу комнат.

Забегают они и в чулан, и в Сургут,

Зачастую на утро, как пьяный, себя не помнят.

Слова любят назвать то, чего нет,

Возвести в категорию какую-нибудь тыкву,

Отсюда поэты, не кушавшие обед

И умершие, положивши обед на рифму.

Слова знают и то, как в себя влюбить,

Приподнявши предлоги, в глаголах бедро покажут,

Музыкальны: наречия песнями станут лить.

Хозяйственны: из существительных сделают кашу.

Бегут слова через дни, я за ними бегу,

Как влюбленный за убегающей дамой сердца.

И одна только мысль, кроме слов, в воспаленном мозгу:

Оступившись лишь раз, можно насмерть в словах разбиться.

В этом городе скрыто что-то другое

В этом городе скрыто что-то другое,

Его фасады, как перебитые номера на машине,

Грачи летают, как сросшиеся черные брови,

Соленое слез тождественно последней пуле в карабине.

Здесь, кто не смог найти, прыгает в синем с крыши,

Или не иглами крыш начинает колоться,

Предполагая, что так, наверное, выше,

Хотя все крыши ведут на дно колодца-

двора, и в нем в пыли, плесени наваждении –

голуби, последние птицы мира,

И вряд ли мы увидим еще их рождение:

Скамейки с бабушками становятся картоном тира,

Дрелью радио, и это кого-то радует,

Но в частном существования утвержденного

не так важно, и города пусть себе падают

под крики нашего чувства новорожденного.

Седьмая линия

Седьмая линия. Васильевский остров.

Урны, точно рюмки, опрокинутые за ворот

города. Ощущение тела остро.

Треугольники рисует ходьбою пешеход

в полосах. По ним пару лет назад

я ходил поднимать уровень Невы слезами,

но потом обнаружил: теченье – аппарат

с включенными в динамик чаек голосами.

Спокоен теперь. Не глажу Дворцового

опоры взглядом, как девичьи колени.

С улыбкой смотрю. Самолет так здорово

небо режет линией белой тени.

Пешеходный переход ступни колотят –

я не вижу. Вижу: танцуют лилии

в цветочном ларьке и бытиё выводят

не в черных полосах, но в линиях.

Цикличность тарелки

Небо – синяя тарелка над заваривающейся кашей,

Кеды хрустят гравий не включенного фонтана,

Пьяный кондуктор трамвая кому-то машет,

наверное, памятнику, умершему так рано,

раньше положенного. Но всё равно: снова небо

и глади Невы сухим тарахтеньем лодки

сотрутся, как соус мясной голодным соседом

куском черного хлеба со сковородки.

Колготки и головы голубей снова маятником

будут качаться на этой, сейчас Манежной.

Не включенный фонтан опять сменится памятником.

Только зима, может, станет чуть более снежной.

Полдень и цвет шоколада

Жарко. Хочется пить.

Под мышками эллипс темными кляксами пота.

Троллейбус стоит. Ворчанье: “Мне нужно быть

всенепременно в полдень у поворота!”

Пробка заткнула проспект. Стоим. Ну и что?

Всё равно  все точки пространства полны тобою.

Город распахнул небо, как ты – пальто

нежной похожей на солнечный луч рукою.

Ты говоришь, у тебя голубые глаза,

просто ты любишь молочный шоколад с кофе,

и они карие стали на белом лица,

как капли кофе на матово-белом фарфоре.

Жарко. Зря вспомнил кофе. Хочется пить.

Интересно, что делаешь в полдень… Наверно, помада…

Рассветы, полдни, пробки – все  бы отменить,

И пить твои глаза в цвет шоколада.

На Неве сейчас ледоход

На Неве сейчас ледоход и, право,

непросто водам, закусив удила,

они тянут к маркеру на мостах, вдобавок

чужая память невыносима:

“Здесь был…” – чужое, но режет плечи,

как тюк не выговоренного мата,

и дребезжат люки в весенний вечер,

Под ними – обратная циферблата

Сторона, и щедро соришь шагами –

их хочется растерять здесь, в погожий,

А сердце бьется, как муха в оконной раме,

или как в дверь просящий ночлега прохожий…

Классики

Ты один. Абсолютно один.

Даже если чье-то тепло в стопах,

Даже если бумагу поймет бензин,

Даже если кровать согреет пах.

Но не центр. Нет, конечно, не центр.

Центра нет. Есть слияние луж.

Карты Таро – курносо-хрипящий ментор,

Любовь – шампунь, плеснутый в душ.

Общность? Нет. Ревнивый шум

Засохших в полете уставших мух:

Пруст – пирог из просроченных дум,

Время – смех и очищенный лук.

Пониманье? Нет. Слова всё врут:

Стол деревянный - не то же деревянный стол.

Смысл – суть есть асфальта батут…

И классики, всеченные в пол.

Родинки

Родинки - не пигменты кожи,

Лень случайного мелом до жженья –

На белой тебе – в точки похожи

В конце гениального предложенья.

Смуглые семечки в мякоти яблока –

Плетенье побегами в плоть полмира,

Точки твои – фруктовая патока

За-поэтического пломбира.

В точках рыхло-аморфность Пространства

Вощеголяется в многоугольник,

Возобретает упругость танца,

Вьется, пылит - взъерошенный школьник.

Тонкие точки в кнопках уколов

Держат листы в колебание “висли”,

Так твои родинки снова и снова

Держат мой взгляд, дыхание, мысли.

Лифт

Ты просыпаешься в утро, дышишь, не зная,

Что остановка, оставшаяся без трамвая,

Скудность тепла, в весну выдавленная из сигареты,

В лифте подъема сведут тебя с твоим летом.

Горбясь, стоишь вопросом. В мыслях без тона:

Поочередность кнопок дает неизбежность

И невозможность обнять под белым Томона

Этажами поглощенную нежность.

Двери толкаются тучно, как в парад Первомая,

Где совмещенье цветов составляет серость,

Ты сознаешь”Постойте!” - Пространство, играя,

В восторге воротит Времени мягкость в погрешность.

Оно, раздобрев,

рвет подушечный пух –

Не писком больниц в непременное завтра,

Но новым биеньем

о нетерпении двух,

Сжавших руки в прощание марту.

Тело

Послушай… сгорю через две весны,

Сожгу себя вместе с сухой травой.

И вздыбят асфальтом Невы мосты,

Веревками вен натянуты мной…

Забуду, что значит жевать в зубах

Мозаичное тепла канапе,

Что можно занять лишь женский пах, -

А не глаза, как столик в кафе.

В этой пластмассе, где нет тоски,

Где кельи мигают словом On-line –

Брошу вязать Языку носки,

Не простудИтся Пространства Каин.

Жаль, не смогу отречься сам:

Тело – не в выхлопе сигарет,

Но кашлем встучусь в окно Озеркам,

И Время вернет неглубинность лет.

В трех буквах, где плачут бездумно отцы,

Где жизнь жмется в мокром за лужами дна,

Где в слякоти мерзлой дрожат дворцы,

Тело – есть мысль, что нежна и тепла.

Отсюда, где даром без слез у метро

Даются, забыв, что такое май,

Где дети грустят на “Игрушки” Барто,

Я не уйду, не шепнув “прощай”…

Шаги

В узоре ногтей вчерашнего воска

Вишневое губ, вечернее Нура,

Вихлявых, невдуманных слов ворох, броско

Твое “не люблю” в тишине абажура…

Невдетость ступней в неоткрытое ткани,

Бумажное глаз, не объятых пожаром,

Не купа волос мокрых в крике камланий

Январским “пока”, неутОмленным паром…

Но шорох шагов, вцеловавшийся в шею,

Твой милый испуг – простота шума Муга…

Я после шагов не писать не умею,

Прости уж за слабость… своего друга.

Старая знакомая

- Ты опять пришла… ну здравствуй…

Присядь на впалости моей печени.

Ты всегда так прелестна, вся в красном…

Часто хочешь меня… быть может, я меченый?

- Мой желтый, жарко-жалкий мужчинка!

Желанный, скоро твое День Рожденья!

Вот я и пришла закатить вечеринку:

Намажемся медом, сожерем варенье!

- Все гложешь… гадостным глянцем с гландами

Глотаю горечь твоей помады…

Гадина, дави меня гадами!

Зря тебе давал почитать де Сада!

- Мусик мой, мне милей Мопассанчик:

Мор хваленой любви только слишком мелок…

Не пойму: мой меловый

                      маратель-обманщик

                                     почему не вдохнет

Вместо вздохов целок?

- Хорошо, опишу! шипящая шмара!

Пачек шелест таблетных позволь только не слышать!

Не греми бильярдом глазного шара!

Или ладаном сплюнь и тащи выше!

**Пупсик, передала твою просьбу.

В преисподней весьма дорога малина.

Захвати с собой банку. Целую, люблю.

Вчера напугал**

                               Твоя ангина.