 |
Второе время
Кое-что от суда, что-то от самосуда,
Не ответить - накинута прочная сеть:
Очень точно, свободно, без проблеска чуда.
Будем жить на потребу привыкшим смотреть
И всё чаще - в словах про звенящую медь:
Потому что им издали не разглядеть,
То, что нам не увидеть отсюда.
Карельский вал
Там вереск, мох и высохшая грязь,
Оплывший ров и проволоки вязь.
Как чьи-то души - в долгое кочевье,
Так в крошево бетонное, кренясь,
Врастают неуверенно деревья.
Куда идти, недобрый поводырь?
Торчащий из земли железный штырь
Нацелен, как винтовочное дуло.
За время, превращенное в пустырь,
За хмель послевоенного разгула,
За родину, за партию, за Ста...
Иди, иди, шаги считай до ста
По мягкой прели хвойного покрова,
Чтоб цель - неотвратима и проста:
До той сосны, до этого куста,
До ста шагов - и начинай по новой
Плести узор из ненадежных скреп.
Черствеет время, как вчерашний хлеб,
Колодезный ржавеет ворот...
Послушай, поводырь, я тоже слеп,
Как земли эти, выжжен и расколот.
Твой счет, перед которым все равны,
Судьбу вершит вернее самосуда.
Но не тебе искать моей вины:
Я жив еще по обе стороны,
По оба времени отсюда.
* * *
Вот так и вторгаются в память пустоты:
Тут не было дома, но есть котлован,
Забор, и прожектор, и башенный кран,
Застывший над крышами вполоборота -
И город пытается вспомнить опять,
Как вышло, что заново нужно играть
С забвением в прятки и с гибелью в жмурки.
Он чертит по стенам доходных домов
Почти обреченно обрывки псалмов,
Но тени срываются со штукатурки,
И ветер февральский их тащит во тьму.
И что там во тьме - не понять никому.
* * *
С каркаса сорванный лоскут, обрушена стена,
Изнанка прожитого тут теперь обнажена,
Не помнит воздух ни о чем, и навсегда закрыт
Пронзенный солнечным лучом, в нем растворенный быт:
Прохлада, пыль и полумрак, на вешалке пальто,
В прихожей шаркающий шаг, и дребезжаще: "Кто?"
И отмотать еще чуть-чуть - пластмассовый звонок,
Рука дрожит, и лезет в грудь какой-то холодок;
Облупленный зеленый цвет дверного косяка,
Я вижу приглушенный свет глазами старика.
Но снова пусто и мертво, и вновь не разобрать,
Что губы серые его пытались прошептать.
Я сам забыл слова свои, и смешивает день
Тень неслучившегося и грядущей нови тень.
Я сам уже, как тот старик, молюсь за каждый дом,
Кладя таблетку под язык, глотая воздух ртом,
Как на прицеле пустоты, в скрещении теней,
Где причаститься их беды - что задохнуться в ней.
Стихи из детства
...крайний рубеж своего узнавания – сумму неволи и лжи.
Е.К.
1.
Маятник помню и гирьки под ним.
Паводок времени был различим.
Черточкой незавершенного взмаха
Жизнь подводила к окраинам страха,
К самым границам неволи и лжи.
Так начиналось и не отпускало.
Память цеплялась за это начало
Детской, июльской, бесправной глуши.
Что-нибудь было еще? Покажи.
Может, сквозь трещины в зеркале этом
Я повинюсь отраженным предметам,
Я наконец-то признаю родство
Перед угрозой отправиться следом,
2.
Выйти, не помня лица своего.
Лепил, держал, раскатывал и мял,
Мир под ладонью становился мал,
Послушней - память, прошлое - свободней.
Я, как сейчас, уже не понимал,
Где "завтра", если заново "сегодня",
Откуда боль, сверлящая висок.
Вода текла - и я глядел в стремнины,
Ступал на дно, чтобы взметнуть песок,
И вновь не знал, как быть, когда поток
Срывал комки необожженной глины
Из рук моих, опущенных под свод
Холодных, быстрых, равнодушных вод.
...Мир истончался до последних нот.
Орин-остров
Голодные птицы кричат неприкаянно. Хлопают ставни.
На старых фундаментах накрепко спаяны корни и камни.
И ветер так зримо, так выпукло вычерчен ветвями сосен...
Но только земля, где осели полтысячи прожитых вёсен,
Глядит сквозь дрожащие росчерки оцепенело,
Как бродят по ней её мёртвые дочери - Русь и Корела.
* * *
Маше
Древний север бродит по проселкам,
Древний страх ведя на поводке,
И никто не ведает, и только
Лай не замолкает вдалеке.
Отчего кровоточат осколки
Зеркала, зажатого в руке?...
Темный дом и яблони на склоне,
Стол, клеенка, лампа, мотыльки.
Древний холод трогает ладони
Теплым каплям этим вопреки -
Свет полночный тянется сквозь окна,
И его древесные волокна
Пальцы оплетают, как вьюнки.
В сумерках нащупывать опору:
Спинка стула, дымоход, кровать...
Сквознячок бессмертия, который
Смертными руками согревать.
* * *
Как спираль вьюнка по стеблю,
Легок памяти каприз:
Вот дорога вдоль по гребню,
По земле, песку и щебню
Задувал холодный бриз,
Поле скатывалось вниз.
Всласть накручивать педали,
Задыхаться и гореть...
А на реверсе медали
Затирались, исчезали
Четверть жизни, детства треть -
Как теперь туда смотреть?
Подрастал, но еле-еле -
Мир вокруг взрослел быстрей.
Длились летние недели...
Приглядеться, в самом деле,
В гущу красок и теней
Тех сливающихся дней?
Близоруко путал лица,
"Кто последний?" - второпях.
В книжке кончились страницы,
Можно слушать небылицы -
Все о грядках и вождях
Узнавал в очередях.
Проглотить, а что - неважно:
Саймак, Бредбери, Жюль Верн.
Суета и гомон пляжный,
Непривычный двухэтажный
Средь провалов и каверн
Покалеченный модерн.
Что там было? Не ответят.
Что тут станет в свой черед?
Я уже впивался в эти
Заколдованные нети,
Точно зная: через год
Все разрушат, все уйдет.
Я уже скользил по краю
Этой жизни, жизни той.
Начиналась жизнь вторая,
Календарный отсвет рая
Оставляя за спиной.
Не было пути домой.
Знал уже, что выбираю,
Знал, что выбрано не мной.
* * *
Медленно пыль оседает на мебели. Ровная пыль по стеклу.
Пыль на граненом стакане и хлебе, и чьем-то портрете в углу.
На фотоснимках темнеют проплешины судеб, событий и мест.
Память ушла, зеркала занавешены, тихо и пусто окрест.
Кто-то чужой, запинаясь, обманываясь, входит в оставленный дом,
Отодвигает ладонями занавесь и прижимается лбом,
Ищет наощупь свое отражение, пальцем рисует его,
Зная, что это холодное жжение не отразит ничего,
Зная, что нет ничего бесполезнее, нежели запоминать,
Как это мертвое зеркало-лезвие жизнь разрезает опять.
Он открывает коробки и ящики, смотрит, что прячут они
От нерадивого душеприказчика и равнодушной родни.
Перебирает ненужные вещи. Как из-под сходящихся плит
В эти еще не закрытые трещины молча недвижно глядит.
Видишь, я тоже в сомкнувшейся темени города, года, страны
Знаю, что клочья пространства и времени здесь никому не нужны.
Не соблязнясь ни тоской, ни юродством, ни верностью крепкому льду,
Вот я, смотри, неподвижно немотствую, всё сохраняю и жду.
Здесь, где замки отпирают отмычками - дом опустел и затих,
Где я сроднился с невольной привычкою запоминать за других.
Здесь, где не голос - движенье губами, и крутится век на резьбе,
И ничего бесполезнее памяти, аще забуду тебе.
|
