Метаморфоза

рассказ

Я бросил свернутые записки внутрь обрезанного, принадлежавшего еще моей бабушке валенка. Потряс его у всех на виду. И друзья мои один за другим стали выуживать из валенка по бумажке и смотреть, что там было внутри написано.

Это была наша игра. Когда мы собирались вместе, а случалось такое достаточно редко, мы непременно, считай уже как ритуал, затевали эту игру. Правила ее простые и внятные. На пяти из шести бумажек значилось «ждешь своего часа», а вот шестая гласила «за тобой - история». Все мы приятели еще с детских времен и по-прежнему у нас в ходу когда-то данные нами друг другу прозвища.

- Ну, Молчун, придется тебе поперек себя сегодня пойти, - сказала Алена.
Мы все невольно заулыбались. Да и правда, в нынешней ситуации была своя пикантность. Представьте себе человека, который чуть ли не с детсадовских пор привык выпускать слова изо рта столь экономно и по такой крайней надобности, что на прочих иной раз производил впечатление полнейшего чудака. Мы-то давно свыклись с этим. Есть же, в конце концов, такие, у кого «язык без костей», трещотки, от которых тотчас начинает гудеть в голове. А уж если эта пытка затягивается, то мысленно ты уже надежно привязываешь такого субъекта к стулу и впихиваешь ему в рот тряпочный кляп или с воодушевлением заклеиваешь это ненавистное отверстие липкой лентой - только б поскорее заткнулся. По мне так уж лучше молчание, хоть надо признать не бесспорно, что так уж всегда «молчание - золото».

Ленька Африканец, прозванный так за широкий приплюснутый нос и пухлые губы, заполонившие собой чуть не пол-лица и составлявшие с носом неподражаемый физиономический ансамбль «носогубы», обращаясь к Молчуну, заявил:
- Надеюсь, твой рассказ будет нам интересен. В конце концов, для разнообразия и поговорить не мешает.

Мне стоит пояснить, что та энергия, которая у нас в обилии тратилась на разговоры, у Молчуна уходила в сочинение историй, изложенных на бумаге. Бумага была, разумеется, виртуальная, ибо творил он за клавиатурой компьютера. Его рассказы, которые он охотно давал почитать друзьям и знакомым, несли в себе интригу и завораживали внутренним ритмом. И то, что нам предстояло услышать теперь, с одинаковой вероятностью могло быть и правдой и вымыслом и причудливой смесью того и другого.

Мы решили дать Молчуну передышку, чтобы он мог подготовиться и собраться с мыслями. При свете ночника разлили по бокалам терпкое вино цвета венозной крови и выпили молча, без всякого тоста. Посидели в тишине несколько минут. Из прихожей донесся дребезжащий бой старых настенных часов. Каждый удар оставлял за собой послезвучие, и рождалось странное ощущение прерывистой непрерывности. Последний двенадцатый удар возвестил наступление полночи.

- Время пришло, Молчун, - сказала Ольга и, блестя глазами, озорно переглянулась со мной.
Олег вздохнул обреченно.
-Пора, пора - начинай же, - подхватили и другие.- Нам не терпится услышать твой голос.

Деваться было некуда, и Олег стал рассказывать:
- В прошлом году, в августе, Андрея, моего коллегу по работе, как-то неожиданно накрыла хандра. Я уж лет пять как знаком с ним, и раньше ничего такого за ним не водилось. Он всегда был подкольщиком и балагуром, вечно норовил кого-нибудь разыграть. Чего стоит, к примеру, только одна его выходка.
Как-то он подговорил двоюродного брата, студента «Щепки», изобразить из себя возмущенного клиента нашей маленькой фирмы. Название у нее незатейливое - «Перышко». По замыслу автора, нашей начальницы, оно символизировало полет фантазии, гуляющей по миру словно перышко. Забавно было слышать, особенно на первых порах, как какой-нибудь солидный дядька серьезно вопрошал в телефонной трубке: «Это Перышко? Я правильно попал в Перышко?».
Наш хлеб - организация детских праздников: дней рождения, утренников, именин, выпускных вечеров и всякого прочего в том же роде. Наш негласный девиз: Цветам жизни - достойный уход!

Вот сидим мы как-то в офисе, обсуждаем поступивший заказ. Вдруг входит возбужденный человек в строгом черном костюме и синем галстуке. На улице жара несусветная, а этот недоумок весь закупоренный, как копченая ставрида в вакуумной упаковке.
- Я должен видеть вашего начальника, - раздраженно говорит этот тип. - Вчера ваши сотрудники были у нас.
- Слушаю Вас, - выступила вперед Луиза Витальевна. – Пожалуйста, назовите фамилию и номер заказа. Мы по базе данных сверимся. Верочка, глянь-ка в компьютере.
- Подушкин моя фамилия. Сейчас уточню номер заказа.
Субъект достает из кармана пиджака сигаретную пачку, вертит ее в руках и где-то сбоку находит нацарапанный номер.
- 75-В, - объявляет Подушкин.
- Все верно, - откликается Верочка. – Колпачный переулок, дом 5. Подушкин Кирилл Андрианыч. Заказ на 16 июля, 15-00. Исполнители – артисты оригинального жанра Жученков и Подколодный.
- Что Вас привело к нам, Кирилл Андрианыч? – уже более заинтересованно спрашивает Луиза Витальевна. - Прошу Вас, присядьте. Мы сейчас во всем разберемся. Хотите кофе или минеральной воды?
- Да не могу я сидеть, - откликается Подушкин. - Эмоции переполняют меня.
- Ну, стойте тогда. - Так в чем, собственно, дело?
Только тут Подушкин (лже-Подушкин замечу) ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на сорочке:
- Моему сыну вчера исполнилось десять. Было много приглашенных детей.
Мы с женой выбрали ваше «Перышко» по совету знакомых. Думали устроить праздник для Федьки, а для детей развлечение. И что же мы получили в итоге?
- А что вы получили? - с интересом спрашивает наша начальница, глядя на Подушкина поверх очков на золоченой цепочке. - У нас по договору работают эстрадные и цирковые артисты. Все профессионалы и люди проверенные. Пьющих не держим.
- Да послушайте же! - восклицает Подушкин. - Одна сцена разговора Дюймовочки с кротом-женихом чего стоит. И где вы откопали такую Дюймовочку? Мужеподобная, прыщеватая, с жирными ляжками. Да ей впору тяжелые грузовики перегонять! А какими условиями она обставила возможность замужества. Подавай ей платья от кутюр, меха, драгоценности. И куда она в этих платьях ходить собралась? Кому это все демонстрировать? Один черт, кроты все слепые и темень непроглядная в их норах и ходах круглый год. Да на фоне этой хищной материалистки скуповатый крот смотрится почти образцом добродетели. Что за самопал такой! Как же можно так поганить классику?

Я наблюдал, как приоткрылся рот на лице Луизы Витальевна, а глаза округлились и принялись часто моргать.

Подушкин между тем продолжал с прежним пылом:
- А ваши клоуны! - Что за костюмы на них? На канареечном фоне жирно намалеванные черным символы половой принадлежности, эти стрелки и палочки с крестиком на конце.
Дорогая моя, - обратился он к Луизе Витальевне, - почему не бабочки, не ромашки? У одного из клоунов, между прочим, на костюме одни только стрелки, бесстыдно скрещенные между собой. Я понимаю, новые времена, свободные нравы. Но, помилуйте, - это же дети!

«Эти детки тебе еще фору дадут, болван, - подумалось мне».

Подушкин не унимался:
- У порядочных клоунов из-за пазухи выпархивают птицы, а из рукавов рубашек они вытягивают связки цветных платочков или гирлянды всякие. А ваши паяцы!
Тот, что рыжий, умудрился вытащить из своего рукава живую извивающуюся змею, розовые с блестками женские трусики, какую-то кожаную плетку с хвостами и, стыдно сказать, даже искусственный фаллос ядовито-зеленого цвета.

Луиза Витальевна непроизвольно присела на стул, а у прочих застряло выражение изумления на лице. Только Андрюха прятал глаза и ехидно ухмылялся в кулак.

- Одним словом, я этого так не оставлю, - пригрозил Подушкин. Буду добиваться, чтобы вас лишили лицензии. Я человек незлобивый, не ханжа и не ретроград какой-нибудь. Но когда дело касается детей, мой долг - проявить принципы.

С этими словами клиент с достоинством направился к выходу. В дверях он обернулся к нам и напоследок изрек:
- Недолго летать вашему зловредному перышку. Уж я позабочусь об этом.

Андрюха выждал не меньше четверти часа прежде, чем открылся нам. Смаковал, шельмец, нашу реакцию на этот спектакль. Удивляюсь, как мы тогда удержались, чтоб хорошенько не намять ему холку. Луиза Витальевна свернутым в трубку глянцевым журналом отвесила ему несколько размашистых ударов по широченной спине. Но для него, что эти удары, что укусы комара – безо всякой разницы.

Никаких оргвыводов из этой истории не последовало: наша начальница, женщина с чувством юмора и острая на язык, пообещала при удобном случае отплатить Андрюхе той же монетой.

И вот такой человек, как Андрей, поддался вдруг меланхолии. Он стал хуже управляться с работой, сделался тихоней, погруженным в свои переживания и мысли. Его словно бы подменили – так разительна была происшедшая с ним перемена. Мы между собой говорили что-то про кризис среднего возраста, но сами не слишком то верили в эту версию. Дело дошло до того, что Луиза Витальевна разыскала через знакомых маститого психотерапевта, которому предстояло вернуть Андрея к жизни. Но «больной» поблагодарил нас за заботу и «лечиться» наотрез отказался. Не под наркозом же тащить его к доктору!

Андрей стал задавать нам вопросы, от которых мы хоть и потешались немало, но все же стали за него беспокоиться. Он мог спросить к примеру: «Если загробная жизнь существует, на каком языке там общаются выходцы из разных племен и народов?» Или: «Сможем ли мы воссоединиться в загробном мире не только с родными и близкими, но и с братьями нашими меньшими? К примеру, я с моим Лютиком-шпицем, бок о бок прожившим со мной четырнадцать лет?» Или: «Интересно, какая температура воздуха в раю? Как на Мадейре - одинаково комфортная в течение всего года?». На первый взгляд в этих вопросах присутствовал юмор с привкусом какой-то потусторонности. Вот только произносились эти слова без тени улыбки и в то же время без напускного бесстрастия - этого излюбленного хода сатириков, читающих свои сочинения перед публикой. Я думаю, он то всерьез хотел знать ответы на свои чудные вопросы. Будто подготавливался к скорому переселению в мир, из которого сколько не жди, не дождешься ни писем, ни телефонных звонков, ни самой коротенькой sms-ки.

У меня с Андреем после первого года знакомства сложились приятельские, доверительные отношения. Иногда, после работы, мы вместе заглядывали на часок в ближайший пивной бар, чтобы расслабиться, поболтать в располагающей обстановке о превратностях жизни. Уже в один из тех дней, о которых я веду речь, мы как-то зашли в «Хмельную симфонию». Так вычурно хозяева назвали свое питейное заведение.

Я уважаю тайну частной жизни, не знаю за собой слабости лезть в чужую душу. Но после пары кружочек пива я, обеспокоенный нынешним состоянием приятеля, все же задал вопрос, который кружил у меня в голове назойливой мухой:
- Андрюха, можешь поколотить меня, если хочешь, но скажи, наконец, что же такого стряслось в твоей жизни? – Ты ведь не станешь отрицать, что изменился за последнее время. Разве не так, чувак?
Уж не знаю, то ли я подкупил его своей искренней интонацией, то ли по какой другой причине, только Андрей не стал уклоняться от ответа на мой вопрос.

- Это случилось на Ильин день, - начал он. - День был не жаркий, но теплый и солнечный. Мы с женой поехали за город, на садовый участок моих родителей. Стариков с нами не было. Они вместе с внуком, нашим сыном, находились в это время на другом краю света, где-то на пути к пустыне Сахаре. Нам захотелось прогуляться немного. От участка до леса рукой подать. Туда мы и отправились. А шашлыки решили пожарить позднее, как аппетит нагуляем.

В лесу мы набрели на прогретую солнцем поляну. Ароматы трав и цветов буквально опьянили меня. Я притянул Ирину к себе, обнял ее, стал целовать. Порывисто, страстно, словно на первом витке нашей любви. Потом, не дав ей опомниться, подхватил ее на руки и побежал по поляне. Меня будто подпитывала неизвестная мне сторонняя сила. Ощущение было такое, будто я уже от земли оторвался и продолжаю свой путь по воздуху. Вот я бегу так, бегу, и вдруг страшной силы удар обрушивается на мою голову. Дальше - провал, белый шум, как бывает на экране телевизора, когда канал не настроен. Не знаю, сколько прошло времени к моменту, когда передо мной стали проступать очертания человеческой фигуры. Я даже не могу поручиться, что это происходило со мной наяву. Тот, кто склонялся надо мной, был смуглым старцем с обликом бедуина. Он смотрел на меня добрыми внимательными глазами. Все мои страхи, недоумения сами собой куда-то развеялись.
А когда старец заговорил, вместе со словами изо рта у него вылетали золотые стрекозы.
- Тебе предстоит взглянуть на мир и людей совершенно по-новому, - обратился он ко мне. - Пора очнуться от спячки. Пора покончить с эгоизмом - этим прожорливым и похотливым зверьком внутри себя самого. «Счастье на простых путях», - сказал когда-то мудрый человек и поэт. Ничего не бойся и отправляйся в свой путь.

И все. Он исчез. Больше я не видел этого старца ни во сне, ни наяву. Но то, как впоследствии начало изменяться мое отношение к жизни, к людям вокруг склоняет меня к мысли, что эта встреча не была плодом моего воображения.
Оказывается, я был без сознания недолгое время. Ирина рассказала, как я с разбегу врезался головой в дуб толщиной в три обхвата. Так был заворожен и поглощен своим бегом- полетом, что ничего не видел вокруг себя. Слава Богу, моя Ирина не пострадала. Только не на шутку перепугалась тогда за меня.

Вот с этого все началось. Я стал все чаще задумываться: отчего люди так склонны пренебрегать интересами ближнего? Почему эгоизм стал движущей силой подавляющего числа людей? В какой же тупик мы забрели. Будто пожизненно приговоренные к постельному режиму больные, не имеющие возможности даже распахнуть окна и проветрить спертый воздух в палате.

Пусть древние поклонялись не истинному Богу, пусть так. Но они признавали над собой Высшую силу, воплощенную по-разному в разных цивилизациях и культурах. Мы же и без Бога научились обходиться, и мним, что природу поставили себе в услужение. Какая дрянная самонадеянность и гордыня! Интернет, всемирная паутина со всей ее изнанкой, этой кислой блевотой, – ребячество в сравнении с той паутиной иллюзий, в которую мы все попались и барахтаемся в ней, словно мухи.

- Ну, посмотри вокруг себя, - обратился ко мне Андрей. - В жизни отдельного человека эгоизм ведет к обману, хамелеонству, лицемерию, лжи в отношениях с другими. А плодами этого эгоизма становятся утверждение своих амбиций за счет других, непрерывное использование себе подобных ради собственной корысти и выгоды. Опять же - обжорство, пьянство, маниакальное потребление в мире, где всему назначили сходную цену. Вообще эта эра всеобщего потребления стала для людского эгоизма бесценным подарком. Она разожгла его аппетиты до булимии какой-то. И за всей этой гонкой за удовольствиями, всей этой круговертью раздутых самомнений, уже как-то не особенно хочется видеть, что в мире полным- полно нуждающихся, обделенных, страдающих. Это ведь все где-то там, вне наших будней. Мелькнет в телевизоре картинка скелетоподобных детей или развороченного бомбой дома и обезумевших от страха и горя людей, зацепит наш взгляд на краткое время, и вот мы уже снова кружимся в своей обыденной жизни. Снова куда-то бежим, подхлестываемые плеткой своего эгоизма.

На прежнем месте жительства на нашей лестничной площадке жила Берта - одинокая дама лет сорока пяти. Она преподавала географию в ближайшей средней школе. В ее квартире чуть ли не каждый квадратный метр был отдан какому-нибудь из растений. Большинство из них были цветущие. Моя Ирина любит цветы, и по этой теме иногда общалась с соседкой. В один из дней Берта пригласила ее посмотреть на своих зеленых питомцев. После этой «экскурсии» Ирина целые сутки ходила под впечатлением. Поразительно, сколько труда и заботы было вложено в каждое растение. Лишь полив их занимал не меньше полутора часов в день. Одни из них требовали света, другие, напротив, тени. Одни обильного полива, другие - деликатного и редкого, часто с поддона, иначе могли подгнить корни. Кому-то требовалась прохлада, кому-то – умеренное тепло. Еще для каждого нужна была своя особая почва. И подкормки, удобрения, формы и размеры горшков для всех были разные. И пересаживать их по мере роста надо было в различные месяцы года. И за всем этим надо было как-то уследить, никого не обойти своим вниманием. Зато все растения чувствовали себя превосходно, смотрелись здоровыми, и, наверное, не было такой пары недель в году, чтобы хоть что-нибудь не цвело в этом доме. «Я часто разговариваю со своими растениями», - откровенничала с Ириной соседка. «Они знают мой голос, различают его интонации и понимают меня. Любят музыку, особенно симфоническую, больше всего - Моцарта».


Однажды Берта зашла к Ирине в особенно приподнятом настроении:
- Представляете, мой цикламен сегодня расцвел!- сказала она. После стольких лет ожидания, на четвертом году. Такая радость! Я купила шампанское. Прошу Вас, Ирина, зайдите ко мне, поглядите на это чудо.

Обычно Берта одевалась как директорша из фильма «Служебный роман» до своего чудесного превращения. А в тот раз на ней была миленькая сиреневая блузка, надетая видимо по случаю праздника цветения цикламена. Эта маленькая деталь тронула Ирину, и она согласилась пойти посмотреть на виновника торжества.

Берта подвела Ирину к цветочному горшку на подоконнике в гостиной и торжествующе сказала:
- Вот он у меня какой. Настоящий франт!
Из гущи зеленых кожистых листьев-сердец, украшенных серебристо-серым рисунком, поднимались заостренные, выгнутые кзади бардовые цветки, крупные и душистые.
- Будет цвести теперь с ноября до ранней весны, - сказала Берта.- Давайте выпьем шампанского прямо здесь, рядом с ним.
Она принесла с кухни бутылку и два бокала, поставила все это на подоконник. Повозилась с бутылочным горлышком. Громко вскрикнула ой!, когда грохнул одиночный залп пробки шампанского, и пена угодила не только на подоконник и на пол, но и немного на цикламен.
- Вот и ему досталось шампанского, - рассмеялась Берта, когда со звоном сдвинулись бокалы.

Ирина после сказала мне, что наблюдала перед собой поистине счастливого человека. Берте не нужны были ни муж, ни семья, ни дети. Преподавание не было ее призванием, и детей она тайно недолюбливала, отзывалась о них в приватных разговорах как о «маленьких свинтусах».

- А я спрашиваю себя, - сказал вдруг Андрей горячо, - я-то чем лучше этой старой девы Берты?

Мне нравится обмолвиться в мужской компании, что я люблю спорт и все, что с ним связано. Я регулярно читаю «Спорт-экспресс», «Советский спорт», просматриваю иллюстрированные журналы спортивной тематики. Слежу за соревнованиями, особенно турнирами по футболу, нашими домашними и конечно международными. Я частенько хожу с приятелями в пивной ресторан поболеть за «наших» перед большим экраном плазменного телевизора. Когда нашим воротам что-нибудь угрожает, я ору так, будто с меня начали снимать скальп. И нет для меня большего кайфа, чем забитый в ворота соперника гол. Тогда я реву, как морской лев. Когда наши обыграли голландцев в четвертьфинале «Евро-2008», я ликовал на народном гулянии больше, чем при рождении сына.

Мне всегда есть чем заняться, даже если в мире спорта не происходит громких событий. Меня не может удовлетворить информация, что некая команда обыграла другую со счетом, скажем, 3:1, голы забили тот-то и тот-то, и на стадионе было столько-то зрителей. Я полезу в Интернет и стану «обгладывать» мало-мальски интересный матч, словно собака сахарную косточку. Посмотрю видеосюжеты забитых голов и голевых передач, изучу составы команд, погляжу, как долго находились на поле ведущие игроки. Поинтересуюсь судейской бригадой и оценкой ее работы футбольным сообществом. Скачаю результаты Чемпионата России, заберусь в статистику самых интересных серий команд. А есть еще национальные Кубки главных футбольных стран. И даже новости спортивной индустрии, куда закачаны огромные деньги, вызывают у меня любопытство. Одним словом, это целый отдельный мир, в котором я чувствую себя как рыба в воде. Я, кстати, и сам по субботам играю в футбол с такими же взрослыми дядьками и получаю от этого немалое удовольствие…
Андрей отхлебнул пива из кружки, прервался на пару минут и продолжал:
- Вот тебе портрет меня прежнего. Но после той памятной встречи со старцем мне стало ясно, как я по собственной воле сузил и обеднил свою жизнь. Довольство этой жизнью стало противно мне до телесного зуда, до тошноты. То, что раньше мне казалось важным, осмысленным, теперь вызывало разве что кривую усмешку. Я почувствовал апатию ко всему и досаду на себя самого. Раньше отличавшийся завидным здоровым сном, я стал страдать от бессонницы. Не в силах заснуть ходил по квартире, пробовал что-то читать, но тут же бросал, потому что мысли разбегались в моей голове как стайка вспугнутых воробьев или стремительно набегали одна на другую.

Душа моя тосковала по жизни, в которой есть место достойной цели. Я не говорю о ряженом альтруизме, когда ты якобы даром даешь другому что-то очень ему нужное, a в действительности ставишь человека в зависимость от себя, делаешь его обязанным, и он втайне начинает тебя презирать. Нет, я говорю об альтруизме, единственным источником которого служит сочувствие, сострадание. Лишь он один способен сблизить нас - запутавшихся и разобщенных.
Вот такую страстную и длинную тираду довелось мне выслушать тогда из уст Андрея. И честно скажу, я даже не нашелся, что ответить ему.

Олег замолчал, и все мы тоже молчали. Слышно было, как ходики в коридоре отбивают свой ритм.
- А не прогуляться ли нам перед сном,- после продолжительной паузы произнес, наконец, Ленька Африканец.
- Хорошая мысль, - поддержал его я. – Как-то не хочется укладываться прямо сейчас. Пройдемся по полю до леса, подышим ночным воздухом. К тому же, сегодня луна почти полная, и фонари нам не понадобятся. И так хорошо видно кругом.

Никто не стал возражать, и мы отправились по дороге, ведущей из дачного поселка мимо заросшего пруда в поле.

«Как вырваться из пут этой застоявшейся жизни? - думалось мне. - Как? Вот Андрею пришлось хорошенько трахнуться об дерево головой, чтобы он начал меняться. Но ведь должен быть какой-то универсальный способ разбудить нас? Или нет? Или каждый должен пройти свой собственный путь. От непримиримости - к сочувствию. От безразличия - к состраданию».

Мы очутились в самой сердцевине ночи, на краю ржаного поля. Под гипнотическим взором светящихся звезд. Ветер, прибавивший в силе, шумел ржаными колосьями. Звук этот ничего не умалял в тишине, а вливался в нее и растворялся в ней. Никому из нас не хотелось нарушать тишины.