Предстоять картинам Уильяма Тернера так же трудно, как смотреть в звездное небо. Нужно большое смирение, чтобы принять свой истинный масштаб – случайной царапинки на кромке природы.  

Тёрнер изображает людей именно так. Точнее он их вообще не удостаивает изображения, отделываясь схематичным росчерком, почеркушкой.  Коровы у Тернера гораздо лучше прорисованы, чем пастухи. Турнепс  –  четок и объемен, а его бесплотные сборщики теряются в светлой дымке бытия.

Взгляд Тернера прозрачно, потусторонне спокоен. Будто он смотрит на мир людей из такого далёка, откуда все наполнение человеческой истории: походы, битвы, клятвы – лишь рябь на поверхности, имеющая не больше (а то и меньше) смысла, чем дождь, снег, дрожание теплого воздуха. 

Ранние полотна Тернера имеют для вида исторические, человеческие сюжеты.  Но это чистой воды условность, которая, чем дальше, тем больше выглядит как насмешка.  

Например, в «Переходе Ганнибала через Альпы» полководец, по легенде ехавший верхом на слоне, представлен завитушкой хобота где-то в глубине снежной бури, которая и есть главный герой картины.  

А в «Битве при Ватерлоо» художник явно занят не погибшими людьми, которых он отстраненно, как тряпичных кукол, разложил по краю картины, а странным свечением в разрыве черных облаков. 

Тернера интересуют не человеческие, а космические сюжеты. Схождение света в мир материи: круговые радуги над морем, небесные сияния, всполохи в облаках.  Картины Тернера светятся – в этом и заключается их смысл.

Другой излюбленный персонаж Тернера – это волны.  Но волны ведут себя странно – не так, как на Земле. Это какое-то иное гравитационное поле. Гравитация чуда, прорыва в иной мир.  На одной картине волны расступаются  перед зрителем, как перед Моисеем.  На другой – закручиваются и пластаются, будто на море садится огромный вертолет.

Источник этого искажающего силового поля  – всегда вне картины. В художнике? В зрителе? Или – ?   

Тернер увидел мир, пронизанный невидимыми силами. И все видимое вытягивается вдоль этих силовых линий, являя неявное через искажение привычных форм. 

Иногда эти силы приглушены, едва проступают (но всегда присутствуют) – и тогда из-под кисти Тернера выходит более или менее классический пейзаж.  Но чаще они напряжены (художника привлекают именно такие моменты) – и зримый мир выходит из берегов, теряет устоявшиеся очертания, обнажает свою иллюзорность, как тютчевский покров, накинутый над бездной.  

Картины Тернера – это и есть пульсация бездны сквозь привычную и нестрашную видимость вещей.

Под воздействием этих токов потустороннего законы организации материи меняются: волны обращаются вспять,  Земля закручивается против своей оси, падает вверх. И если бы в мире Тернера были люди, то кровь бы текла у них в обратную сторону.

Но людей здесь нет. Возможно, это мир до появления в нем человека. Первый день творения, когда Дух носился над водой. И волны вытягивались вслед, и свет озарял хаос.

А может – мир после. Тернер любит такие сюжеты: Потоп, Апокалипсис.  Любит небо, свивающееся в свиток, в спираль, в тоннель, в конце которого брезжит даль другого измерения. 

Во всяком случае, четкость и неподвижность форм, свойственная человеческому взгляду, здесь отсутствует. Это мир, увиденный глазами какого-то другого существа. Может, коровы. А может, ангела. 

Или все-таки человека, но человека, который еще не воздвиг между собой и вселенной ненадежный щит сознания. Человека, который еще каменеет от бездны, смотрящей на него в упор.  И не делает смехотворных попыток изменить эту перспективу: поставить в центр мира себя, а бесконечность отодвинуть за горизонт, сделать условным фоном, задернуть пасторальной драпировкой.

Тернер возвращает нас вспять – к первобытному, доисторическому ужасу.  Он обнажает бездну. 

И вдруг оказывается, что бездна залита светом.  Прохладным, не обжигающим, но неожиданно – нежным. 

Если в картинах Тернера и есть что-то обращенное к людям, то, возможно, это весть о том, что предстоящая нам бездна по сути своей не мрак, но – свет.