Зато все дома и тропинки, по которым ходила - все запечатлено, облажено, изучено и описано. Все, на ком останавливался ее взгляд - все учтены и перечтены до дат рождения и родословной. Вот какой след оставляет о себе поэт. Действительно - целый исторический кусок жизни страны. Только книги (как самый распространенный вид искусства) - оживляют для потомков жизнь предков. Ведь говорят не только про самое Марину, говорят о городах и селах, где она жила, о людях, обществах, мировоззрениях, состоянии искусства и литературы, политической ситуации, даже одежды. Все, где вращался поэт (писатель) - все обретает объем, зримость И не только благодаря тому, что он об этом написал, а именно благодаря тому, что он имел биографию, она заинтересовала биографов (выяснить истоки и закономерности развития Гения). И этот исторический отрезок времени и исторический объем в пространстве - становится достоянием последующих поколений, отправной (или промежуточной) точкой развития человеческого общества.

Читаю с компа Белкину - "Скрещение судеб". И "Звезду" за 92-ой год, весь Марине посвящен. Много интересного. Прямо хоть выписывай ее сентенции. В ней жила неистовая натура, по-мужски, безнравственная, жесткая, требовательная, нетерпимая к чужому мнению. Избирательная по отношению к людям. Не прощающая к себе "измены", (если она эту измену подозревала), авторитарная, невнимательная к людям, но очень о себе мнения высокого - что она и добра, и бескорыстна, и самоотверженна, и пролетариат, и т.д. и т.п. Пастернак о ней выразился: "…что касается духовной области - она приверженница абсолютной монархии и монархом признает исключительно себя!" Насчет - все позволено - в одной из своих статей она постулирует в том смысле, что в частной жизни поэту можно все, но таким образом "оттягивается" это "ВСЁ" из творческих произведений. Как Есенин говорил, чтобы стать высоким поэтом, необходимо низко пасть. Это есть и у Д. Андреева, когда он утверждает, что Смердяков и Свидригайлов - настолько огромные личности в своем падении, что в Той жизни должны подняться на неменьшую высоту, мол, чем глубже пал, тем выше подымешься в просветлении, мол, опыт будет очень большим, через себя огромные страдания пропустишь.

Ноябрь 2002 (Из письма к приятельнице):

Вот "Тоска по родине"

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершенно все равно -

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом, и не знающий, что - мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди

Лиц ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной - непременно -

В себя, в единоличье чувств.

Камчатским медведем без льдины

Где не ужиться (и не тщусь!),

Где унижаться - мне едино.

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично - на каком

Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн

Глотателем, доильцем сплетен...)

Двадцатого столетья - он,

А я - до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,

Оставшееся от аллеи,

Мне все - равны, мне всё - равно,

И, может быть, всего равнее -

Роднее бывшее - всего.

Все признаки с меня, все меты,

Все даты - как рукой сняло:

Душа, родившаяся - где-то.

Так край меня не уберег

Мой, что и самый зоркий сыщик

Вдоль всей души, всей - поперек!

Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все - равно, и все - едино.

Но если по дороге - куст

Встает, особенно - рябина...

Девять строф и еще две строки - убеждение себя и других - "мне всё равно и всё едино", ни какие бы то ни было приметы, ни родной язык, ни люди, ни край, что "не уберёг" - убедила, да, тосковать не по чему, одна, ни какому сыщику не сыскать "родимого пятна", нет их - родимых пятен, никаких примет не осталось…

И вдруг две последние строки - и всё. Всё, что впереди, все эти заклинания - всё впустую перед кустом у дороги, "особенно - рябина". Я не знаю другого стихотворения (женского, подчеркну), где бы вот так - подъём-подъём, все дальше, оторвалась - не видна, и вдруг - как обрушилась ("но если по дороге - куст/Встаёт, особенно - рябина…" И эти тире, и это многоточие - даже внутренне слышишь эту интонацию нарастания отчаяния, отказа от Родины, убеждения всех и вся и себя в первую очередь - нет тоски, НЕТУ! Но если - куст - и руки вдоль тела - всё, не смогла отречься!

Ее стихи - это что-то, такая (говоря модным слогом) - энергетика в них! И личность она была - необыкновенная. Нет, не выдающаяся каким-то особым пороком или добродетелью, но такая неистовая, страстная, не признающая никаких мер (она про себя так и говорила "Безмерность в мире мер").Да и судьба ее потрепала - дай Бог! Хотя - не будь она такой, какая была, может быть, со всем бы и справилась. Но она была совершенно незащищаема (ангела, похоже, у нее не было или отступился он от нее), и так себя загнала, что, будучи здоровой вполне и сравнительно не старой - 49 лет, повесилась - сломалась от "бытовых неурядиц": возврат после 17-тилетней эмиграции за мужем в нелюбимый, вызывающий неприятие и страх СССР, арест дочери и вслед за тем - мужа, мыканье по углам с сыном-подростком, абсолютно не понимающим мать, как и все сыновья, которые только что выползли из-под крыла хохлушки и считающие: что ему положено - это святое, но от кого это идет и каких сил стоит тому, кто дает - это совершенно не имеет значения; потом война, метания насчет - эвакуироваться или нет, всеобщая оставленность в Москве первых месяцев войны (её сторонились и из-за того, что эмигрантка, и из-за арестованных (подозреваемых, что "враги народа, шпионы") родных, у неё и сестра младшая была арестована, и вообще, она мало в ком вызывала расположение - характер был ой-ой), и потом - эвакуация - отчаянная, паническая, в надежде на помощь окружающих, а всем было не до неё, у всех свои "верёвки", да и не было у неё такого "круга", как, например, у Ахматовой, круга обожателей или хотя бы бескорыстных друзей. Ей, как поэту - должное отдавали. А как человеку - все старались подальше держаться. Вообще - это ужасно - оказаться совершенно без близких.

Она очень много всего написала (кроме сотен стихотворений и всего такого в стихах) - у нее была страсть к самовыражению. Масса писем к близким и полузнакомым. Эссе, статьи, записные книжки, зарисовки - она записывала все. На часть ее архива запрет наложила Ариадна - старшая дочь, до 2000 года, но и того, что было доступно - хватило на несколько томов романа об одной женщине-поэте. Не пропадает впечатление, что в женской оболочке кто-то запредельный бушевал. Перечитать стихи, что выше. "А я - до всякого столетья!" или "Душа, родившаяся - где-то". Вот если бы небожитель (или вообще житель внеземной, не обязательно светлых иерархий) втиснулся в оболочку земной женщины - и вот неистовствует - ему тесно и странно жить на земле. Потенциал творческий у него - не земных мер, но он должен мыть полы, посуду, жить с детьми, мужем, поддерживать огонь в очаге (фигурально выражаясь). И он вроде соглашается сначала, пока тело молодое и все легко - и стихи льются, и дело спорится, и все кругом восхищаются - жить по этим правилам. Но постепенно ему все это становится невмоготу, только в писании, в самовыражении он находит радость, а надо жить, "как все". И он ломается и отказывается жить на земле. Но все, кто с ним связан - все гибнут или их тоже так судьба корежит… Она никому не спасительница и не охранительница - дети, муж, сестра, всем досталось! Но! На кого или что упал ее взгляд в жизни - все перечтены, описаны и занесены в "инвентарную книгу Вечности" - так интересна ее земная жизнь всем, кто столкнулся и заинтересовался ею.