Или дурно пахнущие носки Романа Валерьевича

В Интернет-журнале "Органон" появился рассказ Романа Сенчина под названием "Новый реализм".

За автором этим я не то чтобы слежу, но частенько натыкаюсь на его, как сам он называет, "тексты". Впрочем, в последнее время в "бумажных" журналах всё реже его встречаю.

Не хотелось и говорить о так называемом "новом реализме", якобы литературном течении, но раз уж именно так называется рассказ, о котором пойдёт речь, скажу несколько слов.

Чехов реалист? Да. Шолохов? Белов? Распутин?.. Или последние трое - "социалистические реалисты"?

Ну, каждый ведь вменяемый человек скажет, что, конечно, реалисты. Не фантасты же! Может, они какие-то "старые" реалисты?

Каждый из них и множество других хороших и замечательных писателей несли своё, новое слово - и в этом они, несомненно, новые реалисты. Всякий талантливый писатель - по-своему нов, иначе он и не талантлив и не интересен никому.

А так называемые "новые реалисты"… Для одних это прикрытие творческого бессилия, для других выдумка для самораскрутки.

А теперь к делу, то есть, к рассказу Романа Сенчина "Новый реализм".

Главный герой рассказа писатель Роман Валерьевич, уже получивший некоторую известность, уже изрядно эту известность (относительную, конечно) и подрастерявший…

Вот дочка, которой год и восемь, просит у него лист бумаги, рисовать хочет. "Да сколько можно! И так всю бумагу перетаскала, а мне завтра работу распечатывать…" - откликается папа. Дал всё же ей листочек, но подумал: "Через две минуты вернётся с исчерканным и потребует новый…" Какая мелочность, да ещё по отношению к собственному ребёнку. Пачка бумаги (500 листов) стоит, ну, допустим, около двухсот рублей. А ведь у Романа Валерьевича и заначка, оказывается, была, и на рюмку водки с закуской хватило…

Может быть, это рассказ о плохом человеке, может быть, автор его осуждает? (Ответ: "в каждом человеке есть и плохое и хорошее и т.д.") Нет, с большим сочувствием, с трогательной заботой пишется о Романе Валерьевиче… (Как же многословно у меня получается, а потому, что не о чём по большому счёту писать-то, нет никакого рассказа, а есть вялотекущий, блёклый "текст").

Итак, Роман Валерьевич отправляется на встречу с читателями…

Читал я рассказ или повесть Романа Сенчина, в котором герой живёт в общежитии (легко узнаётся общага Литературного института), от жизни тяжкой собирает и сдаёт пустые бутылки. Потом его начинают печатать (так прямо и пишет, что публикуют, практически всё и везде, что предложит), приглашают в Германию…

Здесь - уже печатают не всё и не везде, в Германию уже отъездил, бутылки уже не собирает, но ведёт тяжёлую жизнь литературного подёнщика.

Вот как описывает жизнь "героя" Роман Сенчин: "В Москве ему было невыносимо, удушливо, тесно. Но деваться некуда, приходилось жить здесь".

Что уж так-то? Деваться некуда… Россия большая.

"… жена - красивая женщина с квартирой… В общем, остался, доучился (в литературном институте - Д.Е.), получил диплом, прописку".

"После выпуска прошло пять лет. Роман Валерьевич находился в свободном полёте. Редакции, издательства, редактуры, халтуры, повести и рассказы в журналах - большинство проходных, но иногда заметные, - гонорары, премии, чтения, творческие вечера в полупустом Малом зале Центрального дома литераторов…" Да уж… Тяжела и неказиста жизнь Романа Валерьевича.

"Роман Валерьевич видел, что большой славы и уважения годами писания и публикации текстов не нажить, всё, в лучшем случае, будет продолжаться вот так. Для настоящей славы нужно какое-то чудо, а какое именно, он не знал".

Подскажу. Чудо это - талант, дерзание, смелость, мужество, творческая и просто жизненная самоотдача без желания прославиться. Всего этого, судя по тексту, Роман Валерьевич лишён начисто. И если он не изменится внутренне, что мало вероятно в возрасте за сорок, то "всё так и будет продолжаться" - "халтуры, редактуры".

Но вот он приходит в дом, где его ждут какие-то иностранки. Обнаруживает, что один носок у него порван на пятке. "Блин, вечные геморрои: синтетические крепкие, но начинают пахнуть на третий день, а хлопчатобумажные рвутся…" Вот эти "блины" и "геморрои" и есть точная характеристика уровня мышления и языка писателя, между прочим, Романа Валерьевича. Ну, как думает, так и живёт. И пусть не удивляется, если в скорости геморрой материализуется, разумеется, в том самом месте, где и положено ему.

По поводу же носков могу дать совет: хоть синтетические, хоть хлопчатобумажные, но нужно стирать каждый вечер. К утру высохнут. И никакого запаха. А то ведь в следующем "тексте" придётся писать о грибах, что между пальцев ног прорастают…

"Ужасная жизнь в России интересовала иностранок больше всего".

Если их это больше всего интересует, то не случайно же позвали Романа Валерьевича.

Ну, а он, конечно же, отвечает, мол, это не ужасы, это обычная русская жизнь и т.д. Старая, в общем, песня…

Вспоминает, как впервые услышал это сочетание слов - "новый реализм". "Тусовка была скучной, фуршет нищим - даже выпивку приходилось покупать за свой счёт в буфете". Психология - побирушки. Даже этот "новый реализм" подобрал, а не сам придумал, как бомж из помойки вытащил.

"Главное в новом реализме - достоверное описание действительности. Будет правда жизни, будет и художественная правда", - вещает Роман Валерьевич.

Ох уж эта "правда жизни"! Нет - наоборот. Будет художественная правда, будет и правда жизни.

Это же отговорка всякого несостоятельного автора - "так было на самом деле"… Да мало ли чего бывает на самом деле. Ты писатель - напиши так, чтобы задело душу читателя, напиши художественно, заставь задуматься и сопереживать.

Да, писатель свободен в выборе темы, нет запретных тем. Но всегда нужно ставить вопрос - "зачем"? Если о грязных носках - то зачем? Просто - "что вижу, то пою", это одно. А если в этих носках вся боль твоя за несовершенство мира - это совсем другое…

Ну, да что объяснять-то. Настоящий писатель (и читатель) это и так понимает, а Роман Валерьевич думает ведь о том, как бы ему 200 евро-то заплатили (столько обычно дают ему за такие "встречи с читателями"), а дырявый носок - вдруг да как-то помешает их получить, испортит впечатление… Ещё раз - вовремя покупай новые носки, вовремя стирай.

Мелочь, но характерная - "герой", а значит и автор, всё время называет хозяйку "девушкой", хотя, ясно же, что далеко уже не девушка. Впрочем, это ведь у них теперь профессия такая - "девушка", и матёрая проститутка теперь "девушка". Вот даже и в этом (а ведь это главное для писателя - выбор слова) проституточная психология Романа Валерьевича видна - продаться, быстрее продаться, чтобы было вот как: "И Роману Валерьевичу показалось, что он не в этой тесной, перегруженной Москве, а где-то там, в неведомом Брюсселе или в ведомом Берлине, что через час выйдет отсюда, завернёт в тихий кабачок, выпьет неспешно бокал хорошего вина. Нет, сто граммов шнапса. Закусит куском жареной свинины… Вечером погуляет на улице красных фонарей, пофантазирует, отдохнёт душой…"

Вот идеал-то его, вот где душа отдыха ищет (а и мелкая, надо сказать, душонка) - на улице красных фонарей, да чтоб с куском свинины в брюхе, не в родных Алтайских краях, не на родине, как это бывает у большинства нормальных людей.

И потому, твоя, Роман Валерьевич, "правда", никогда не станет Правдой, которую, по-прежнему, и ждёт читатель.

А ведь какие мужики с Алтая вышли! И вечно будем любить Шукшина, верить ему, потому что в нём - Правда. Настоящая художественная и жизненная Правда.

А Роман Валерьевич… так - грязные носки, да кусок свинины, да улица красных фонарей - гниль, в общем, мертвечина.

Главным событием рассказа стало неожиданное кровотечение, угроза выкидыша, у одной из слушательниц Романа Валерьевича. Как же ведёт себя наш "герой", ну, и все остальные? Оказывают женщине первую помощь, т. е. укладывают на диван, дают воду, вызывают "скорую" и… продолжают беседу. И Роман Валерьевич вещает о том, где ему лучше в Москве или в провинции и т.д. В это время женщина истекает кровью.

Чтобы сделал любой нормальный мужчина? Ну, дождался бы, наверное, "скорую", на всякий случай, а потом бы сразу ушёл, всё же дело-то "женское"… Нет, Роман Валерьевич не торопится. Женщина на диване стонет, и все опять вокруг неё суетятся (тут уж и Роману Валерьевичу ясно, что продолжать беседу бесполезно), а Роман Валерьевич выходит на лестницу покурить. И думает о том, как жаль, что у хозяйки есть "бой френд", "… вот если бы одна в такой квартире…". Да-а, тут бы он развернулся, невзирая на жену и дочь…

И даже когда приехала "скорая", когда увели несчастную женщину, всё ещё подумывает, как было бы неплохо "притиснуть" хозяйку, и ещё что-то хочет говорить о своих рассказах, и останавливают его лишь рухнувшая с потолка штукатурка да истерика хозяйки…

А и дать бы по роже этому Роману Валерьевичу. (Грубо? Не литературно? Ну, уж реализм, так реализм. На новизну не претендую). Думается, что не раз и получал, потому и предпочитает дамское иностранное общество. От русской-то женщины (нормальной русской бабы) давно бы уж и схлопотал.

И всё же, пусть не совсем, но сбывается его мечта - зашёл в рюмочную, взял соточку водки, котлетку…

Ну, и ещё по случаю… "Люди, одевшие утром пальто и куртки…" По-русски куртку, или пальто, или что угодно, можно только надеть на себя или на кого-то; одевать же можно, например, женщину или ребёнка… Странно, что приходится объяснять это профессиональному писателю Роману Сенчину. Хотя… чего странного-то…